25.02.2019
Немцов и власть
Republic
Посмертная маргинализация. Власть не хочет мириться с памятью о Немцове
Официальная Россия чтит Черномырдина, Примакова, даже Гайдара, и только Немцов остается героем оппозиционной субкультуры
Автор Олег Кашин
Ироничные репортажи с марша памяти Бориса Немцова раздражают, но что поделаешь, если московская митинговая традиция оказывается сильнее любого смыслового наполнения, и женщина, которой важно сказать про обманутых дольщиков Кузбасса, без спроса придет на любой сколько-нибудь массовый митинг. Партийные флаги всех цветов, странная (с точки зрения исходного копирайта – все помнят такую кричалку про Лимонова) кричалка «Наше имя Борис Немцов», контекстная наглядная агитация, в которой портрет Немцова оказывается помещен рядом не только с Анной Политковской, Станиславом Маркеловым и жертвами прошлогоднего убийства в ЦАР, но и с живыми Кириллом Серебренниковым и Олегом Сенцовым. Бесспорное и беспрецедентное политическое убийство приравнивается, – разумеется, из самых благих побуждений, – к массиву всех сколько-нибудь громких преступлений и имен вплоть до (среди серийно исполненных портретов был и такой) убитого в 1994 году не столько журналиста, сколько бизнесмена Сергея Дубова.
При жизни Борис Немцов сам с удовольствием участвовал в унизительно разрешенных шествиях по бульварам, был одним из тех, благодаря кому в декабре 2011 года потенциально конфликтный митинг, запланированный на площади Революции, был перенесен на безопасную и устраивающую Кремль Болотную. Ходил под украинскими флагами на первых «маршах мира». Эти биографические или политические, как угодно, подробности не позволяют критиковать марш памяти Немцова с той точки зрения, что «Немцов бы такое не одобрил» – одобрил бы, конечно, и если бы вместо него убили кого-нибудь другого, сам Немцов бы, конечно, ходил сейчас по бульварам под портретами Сенцова и Дубова и под украинскими флагами. Тут вопросов нет. Единственное, о чем стоит вздохнуть – в 2019 году можно уже уверенно говорить о посмертном превращении Немцова в субкультурного героя, то есть в образ, существующий в контексте этой не очень славной московской митинговой традиции, когда люди, которым, по-хорошему, все равно, что нести на лозунгах, несут портреты Немцова с тем же настроением, с которым они несли плакаты на все другие присущие им темы от «честных выборов» болотных времен до прошлогодней пенсионной реформы или мусорных протестов.
Но это совсем не повод для упреков в адрес митингующих и тех, кто выводит их на улицы. Память о Немцове сегодня – в их и только в их руках, и если бы не они, никакой памяти не сохранилось бы вовсе. В день марша (именно марша, не годовщины убийства) по НТВ – новый запредельной мерзости фильм из серии «Новые русские сенсации», в котором очередные женщины, претендующие на наследство убитого политика, добиваются теста ДНК останков Немцова.
Особенности государственной медиаполитики не позволяют списать такое трупоедство на частную инициативу телевизионщиков – понятно, что если бы Кремль этого не хотел, никакое НТВ не стало бы плясать на могиле Бориса Немцова, но вот власти почему-то важно, чтобы именно в тот день, когда единомышленники коллективно скорбят о нем, на федеральном телевидении Немцов предстал скандальным таблоидным героем, а сам марш отрабатывается федеральными медиа сквозь зубы – точно так же, как освещаются обычные оппозиционные митинги.
Тема посмертного увековечения имени Немцова также выглядит в российском контексте потенциально конфликтной и скандальной – если в новостном заголовке появляется улица или сквер Немцова, то можно не кликать, и так ясно, что речь идет не о России, а о каком-нибудь (от США до Украины) государстве, отношения с которым у России испорчены до предела, и факт топонимического признания памяти Немцова кажется Москве антироссийским демаршем; когда именем Немцова назвали сквер в Вильнюсе, российский посол Удальцов (между прочим, дядя того Удальцова, который митинговал с Немцовым на Болотной и Сахарова) назвал это «мелкотравчатым политиканством» и обвинил мэра Вильнюса, что тот «обезьянничает», копируя поведение властей Вашингтона, первыми нанесших имя Немцова на карту своего города.
Посмертная маргинализация – занятие бессмысленное и политически никак не мотивированное, но почему-то официальной России важно оставить мертвого Немцова на политической обочине, сделав из него то ли крайне несерьезную фигуру, то ли вообще врага России. Ну и регулярные зачистки Большого Москворецкого моста от цветов и плакатов, складываемых там сторонниками Немцова в память о нем – тоже уже такая привычная и никого не удивляющая тема. Мраморного или бронзового памятника нет, есть живой – вот те люди, которые так вполне по-сизифовски раскладывают эти цветы до следующего набега варваров из «Гормоста».
И давайте сделаем наивное лицо и скажем, что это все очень странно. Борис Немцов вообще-то был не только оппозиционным лидером, но и довольно крупным в масштабах всей постсоветской истории России государственным деятелем – губернатором (первым!) важнейшей поволжской области, первым вице-премьером, министром, важной (вице-спикер и лидер фракции) фигурой в уже путинских времен Госдуме. С таким послужным списком перед нами – вполне легендарная фигура из высшего эшелона отечественной номенклатуры, более того, уже в путинские годы сложился такой вполне благосклонный к прежнему начальству мемориальный канон, когда ушедших чиновников высокого ранга провожают с максимальными почестями и последующим увековечением – так было с Черномырдиным и Примаковым, так было даже с Гайдаром («даже» – потому что он, как и Немцов, был только первым вице-премьером, все его краткое премьерство было ограничено титулом «и.о.», да и взглядов он придерживался примерно тех же, что и Немцов – но это не помешало государству ни назвать его именем институт, ни поставить памятник ему в Высшей школе экономики, ни учредить именные стипендии).
Немцов никаких государственных почестей почему-то не заслуживает, хотя при желании его можно подтянуть и к путинскому дискурсу – воевал с олигархами до того, как это стало модно (дело «Связьинвеста»), импортозамещение придумал чуть ли не сам (история с пересаживанием чиновников на «Волги»), и даже братву, которая в те годы, как известно, рвалась к власти, мог осадить вполне по-путински (дело Климентьева). В путинской полуофициальной мифологии есть важный пункт про разницу между врагами и предателями – к первым положено быть великодушным, а вот вторым прощения нет, но и в эту схему Немцов не укладывается никак – Путина не предавал, потому что ничем ему не был обязан, врагом тоже не был, потому что принадлежал к той же системе, и даже оказавшись вне ее, остался крайне умеренным, то есть биографического эпизода, который исключал бы государственное признание, у Немцова нет в принципе.
Если бы сейчас российские власти сами называли именем Немцова улицы и ставили ему памятники, это никого бы не смутило – вот плывет ледокол «Виктор Черномырдин» (реально существующий), а навстречу ему ледокол «Борис Немцов», а что такого – оба в одном правительстве работали, у обоих достаточно заслуг.
С тем же наивным выражением лица спросим – почему это невозможно? Почему улицы Немцова за границей – это мелкотравчатое политиканство, единственный телевизионный повод вспомнить о Немцове – бульварный троллинг жен и любовниц, а единственными хранителями памяти об убитом оказываются митингующие активисты? В чем дело? И на этот наивный вопрос ответа нет, потому что если бы он был, если бы какое-нибудь официальное лицо решилось произнести это вслух, это был бы даже не скандал, а просто признание государственной несостоятельности.
Посмертно издеваясь над Борисом Немцовым, государство берет на себя ответственность за его убийство, фактически снимая вопрос о заказчике – нет смысла спорить, кто именно из чеченских или федеральных чинов сказал «убивай». Выталкивая память о Немцове в «несистемное» пространство, громя народный мемориал на мосту, натравливая телевидение на его семью, реагируя на западное признание как на антироссийские шаги, российское государство само отвечает на вопрос о заказчике –«Да, это мы».
Олег Кашин, журналист