Перейти к содержимому

Раскаяние… Покаяние…

09.05.2022
В день памяти погибших дедов… Простите нас.

– Я вам только вот что скажу, – Борман посмотрел на меня. – Никогда не верьте, если кто-то из немцев или не немцев говорит, что он чего-то не понимал. Это ложь. Все всё прекрасно понимали. Люди врут чтобы выглядеть морально невиновными. – говоря это, Мартин склонил голову набок, став похожим на какого-то библейского персонажа с картин эпохи Возрождения. – Ради чувства собственной невиновности, ради чувства своей правоты, люди врут сами себе и верят в собственную ложь. Боюсь, что в своей массе, если не в основе, люди не рациональны и не моральны. Им свойственно создавать себе кумиров, – он глубоко вздохнул и продолжил. – И в нацизме, и в сталинизме, и в северо-корейской идеологии, в любой тоталитарной идее много привлекательного. Люди боятся многообразия и сложности жизни. А подобная идеология создаёт впечатление, будто всё объясняет и отвечает на все вопросы. И люди делают вид, что верят в нее. До такой степени, что убеждают в этом сами себя. Это сумасшествие. Но однозначность привлекает, безумие захватывает, оно заразительноМартин Борман младший

РАСКАЯНИЕ
Старая, известная история, но важная. Мартин Борман-младший (сын того самого Бормана, военного преступника), священник:

«Случай, который был уже после войны. Я уже принял сан священника. Но бывают моральные ситуации, на которые даже у священника нет ответа. Это случай, о котором я не раз рассказывал в интервью и на телевидении. Ко мне приходили люди, я слушал их исповеди и старался им помочь, воодушевить их.

Как-то ко мне пришел бывший солдат вермахта. Он рассказал, что во время восстания в Варшаве он был среди тех, кто зачищал от повстанцев подвалы домов. Из одного подвала внезапно выскочила и побежала маленькая девочка, лет пяти или шести. Но она споткнулась и упала недалеко от него. Он захотел ее поднять и спасти. Но внезапно услышал окрик обер-лейтенанта: «Клаус! Ткни эту тварь штыком!» И он, подчиняясь приказу, проткнул ее штыком в грудь. Она не закричала, а задохнулась.

Это были секунды. Задыхаясь, она смотрела на него. Он понял, что совершил что-то невообразимое. С чем он не сможет жить. Он выхватил штык из ее тела и побежал за обер-лейтенантом, чтобы убить его. Он нашел его через пару минут, лежащим раненым от автоматной очереди из окон. И, вместо должного по инструкции спасения офицера, он несколько раз ударил его штыком. Его исповедь была через 20 лет после войны. Но с тех пор этот бывший солдат, ставший почтовым служащим, так и не женился и у него не было детей. По его словам, он не мог смотреть в их глаза. И все годы каждый день жил с этим воспоминанием. Он сказал: «Бог не простит меня, я не могу себе представить, что со мной будет за то, что я сделал». Даже как священник я не знал, что ему сказать. Через неделю этот человек повесился. Я боюсь это говорить, но, наверно, он поступил верно. Вероятно, я неправильный священник.

Несколько секунд мы шли молча.
– Нет, – осмелился сказать я, – мне кажется, вы правильный священник.
– Вы понимаете, – продолжил Борман, – это не только реальная история, но и метафорическая. Таково большинство людей. Потом они всё поймут. Они и сейчас понимают, но в момент, когда от них зависит жизнь и судьба других людей – они слушаются приказа. Они подчиняются идее. Надо быть цельным человеком и постоянно думать о том, что ты делаешь, и главное, не бояться быть собой, не бояться противостоять приказам, чтобы в критический момент не совершить нечто чудовищное.

– Так, что же, – решился я спросить его, – вы считаете, он прощён?
– Да. – Борман с удивлением посмотрел на меня. – Он прощён.
– Каким образом?
– Он не убивал с умыслом. Он сделал это по инерции выполнения приказа. Поэтому он так страдал. Ни Гиммлер, ни Геббельс, ни мой отец – не страдали бы от такой мелочи, как убитая девочка. Неприятная картина, – он сделал упругий жест ладонью по воздуху, – но не причинявшая ни физического, ни идейного дискомфорта. Она же была еврейка. Хотя я уверен, – он рукой рассёк воздух перед собой, – что в душе все они понимали, что это противоречит природе, что это преступно, и что им придётся заплатить за это. Я убеждён, что они осознавали это. Этот солдат был нацистом чисто формально. И наказал сам себя. Поэтому он прощен.

– Я вам только вот что скажу, – Борман посмотрел на меня. – Никогда не верьте, когда кто-то из немцев или не немцев говорит, что он чего-то не понимал. Это ложь. Все всё прекрасно понимали.
– Ja-ja, – Эрик снова затряс рукой перед собой, – здесь он прав!

– Люди врут чтобы выглядеть морально невиновными. – говоря это, Мартин склонил голову набок, став похожим на какого-то библейского персонажа с картин эпохи Возрождения. – Ради чувства собственной невиновности, ради чувства своей правоты, люди врут сами себе и верят в собственную ложь.

Боюсь, что в своей массе, если не в основе, люди не рациональны и не моральны. Им свойственно создавать себе кумиров, – он глубоко вздохнул и продолжил. – И в нацизме, и в сталинизме, и в северо-корейской идеологии, в любой тоталитарной идее много привлекательного. Люди боятся многообразия и сложности жизни. А подобная идеология создаёт впечатление, будто всё объясняет и отвечает на все вопросы. И люди делают вид, что верят в нее. До такой степени, что убеждают в этом сами себя. Это сумасшествие. Но однозначность привлекает, безумие захватывает, оно заразительно».


Интервью с сыном Мартина Бормана:
Интервью, которое взял George Zotov у сына Мартина Бормана

– Вы, конечно, слышали предположения, что Мартин Борман до сих пор жив? Сбежал в Аргентину, Бразилию, разводит коров в Южной Африке…

– Такие «сенсации» не закончатся никогда. Со слухами в принципе бороться бесполезно — я сначала пытался, а потом забросил это дело. Знакомый адвокат коллекционирует подобные публикации и в общей сложности насчитал 6400 (!) случаев, когда моего отца где-то видели — в Латинской Америке, в Италии, в СССР, даже в Микронезии, где он возглавлял пиратский флот. Пожалуй, единственная страна, где Борман не попался никому на глаза, — это Китай. Я до сих пор получаю письма от «свидетелей», которые видели где-то отца после войны, и кем он только не был: монахом, могильщиком, даже еврейским бизнесменом. Одна женщина из Британии написала моим сестрам, что является законной женой Мартина Бормана, которого после войны в Лондоне укрыла английская разведка… и имеет от него детей. Это еще не самое безобидное письмо!

— Но когда такие новости только начали появляться на первых страницах газет, вас шокировало, что отец может быть жив и здоров?

— Конечно. Я просто впадал в оцепенение: как, неужели отец спасся? Но почему же тогда он не дает нам знать о себе? Каким образом ему удалось скрыться? Однако потом мы все привыкли: Бормана стабильно встречают в разных уголках мира в среднем пятьдесят раз в год — даже сейчас, когда ему исполнилось бы 104 года и он при желании не смог бы так резво передвигаться.
Главное потрясение для меня случилось в 1949 году, когда бывший глава разведки штаба сухопутных войск генерал Гелен заявил, что «Борман был профессиональным советским шпионом, которого Сталин заслал в окружение фюрера». Услышав это, я вскочил на велосипед, примчался к моему дяде Альберту и закричал с порога: «Неужели это правда? Почему же я ничего не знал?!» Но дядя успокоил меня, сказав, что это «обычные игры спецслужб». Просто тогда Америке надо было оправдать себя, что она принимает на службу нацистских генералов (в том числе и самого Гелена), вот они и запустили такой слух — мол, русские-то тоже не лучше нас.

— Когда лично вы убедились в том, что Мартин Борман мертв?

— До 1946 года я думал, что он жив и скрывается… Я даже знал, куда он мог бежать…

— И куда же?

— Я предполагаю, что он направлялся в Мекленбург: там у него было много деревенских друзей еще с двадцатых годов, а также принадлежащие ему молочные фермы. Среди этих ферм Борман спокойно мог затеряться, выдав себя за крестьянина, отсидеться в глуши в погребе, а потом уже, получив нужные документы, бежать из страны.

— Почему вы думаете, что ему это не удалось?

— Артур Аксман, шеф гитлерюгенда, подтвердил в 1946 году, что видел Мартина Бормана и личного врача Гитлера Людвига Штумпфеггера, которые лежали на спине возле автобусной станции в Берлине, где шел бой. Он подполз к их лицам вплотную и ясно различил запах горького миндаля — это был цианистый калий. Мост, по которому Борман собирался бежать из Берлина, был заблокирован советскими танками, а сзади уже слышалось русское «ура». Отец предпочел раскусить ампулу.

— Вы не предполагаете, что Аксман элементарно мог соврать?

— Нет. Я почувствовал это вот здесь (прикладывает руку к груди) — отец умер. Слова Аксмана подтвердились в 1972 году, когда во время рытья котлована возле автобусной станции в Берлине были найдены два скелета: один из них и идентифицировали как скелет Мартина Бормана. Но слухи не прекращались, газеты несли какой-то бред, поэтому в 1997 году я отдал свою кровь и клетки для теста ДНК. На этот раз было стопроцентно подтверждено — у станции нашли кости Бормана. Что особенно важно — в стиснутых зубах черепа сохранились остатки ампулы с цианистым калием.

— Вы были убежденным нацистом, вас воспитывали в преклонении перед Гитлером. Почему после войны вы решили так круто изменить свою жизнь и стать священником?

— 1 мая 1945 года я ехал в колонне грузовиков СС — мою школу расформировали и подростков перевозили на юг, чтобы включить в части «фольксштурма». По радио передали новость о смерти Гитлера. Правда, никто не сказал, что он отравился, сообщали: фюрер умер в бою, как герой. Мир тогда для меня словно раскололся. С нами были сотрудники партийной канцелярии в Мюнхене — они зарядили парабеллум и передавали его по кругу: один из офицеров спокойно брал пистолет, приставлял к виску и стрелялся, после чего оружие поднимал его сосед — так покончили жизнь самоубийством восемь человек.

Мой школьный друг упал ко мне в объятия, мы рыдали и решили убить друг друга, чтобы не попасть в руки русских, но офицер СС не дал нам оружие. Секретарь моего отца меня выругал за это желание и дал фальшивые документы на имя Мартина Бергмана — на плохой бумаге, с расплывчатым штампом и адресом, где была указана несуществующая улица в Мюнхене. Он сказал: «Исчезни, беги, куда хочешь», — и я побежал, так как думал, что если меня поймают — повесят на первом же дереве: кто пожалеет сына второго человека в рейхе? Вскоре я оказался в горах Австрии — устал, вымотался и не мог бежать дальше. Меня приютила семья местного крестьянина, который думал, что я обычный мальчик, потерявший близких под бомбами. Тот крестьянин оказался очень верующим человеком, а религия у нас в семье была под запретом.

— По какой причине?

— По такой, что отец не верил ни в кого, кроме Гитлера. Конечно, он был крещен, но это для него была лишь формальность — в доме даже распятие нигде не висело, отец отрицал религию в любом виде. По его приказу закрыли церковь в Оберзальцбурге, где мы жили. Один раз сестра, играя, надела на лоб повязку, на которой был христианский крест, и побежала к отцу, чтобы он ее обнял… Я никогда не видел его в такой ярости. Он закричал страшным голосом: «Немедленно сними это!» — и показал на крест. То, что я стал священником, в его глазах было бы предательством, поэтому иногда я даже боялся, что он жив и знает, что я тоже ношу крест…

Так вот, меня удивило, что в семье этого крестьянина молятся даже на ночь и перед едой. Они никогда не говорили, как любят Господа, но всегда старались жить по заповедям Священного Писания, и меня поражало, как они крепки в своей вере. И в один прекрасный день я сказал: «Я хочу больше узнать о Боге». Крестьянин ответил: тогда иди в церковь. Я ходил каждое воскресенье — пешком за 15 километров. Дальнейшее произошло само собой. Я увидел фото в газетах — из концлагеря Берген-Бельзен. Штабеля трупов, в том числе и детей, газовые печи… Я пришел в ужас, я пытался убедить себя, что Гитлер и отец были не в курсе таких вещей. Но потом я узнал, что все это творилось по их приказам и с их ведома. И укрепился в желании стать священником, чтобы молиться за грехи моего отца и за тех, кто погиб из-за него. Всего за год жизни в этой деревне мой разум переменился полностью.

— Христианство учит прощению. Значит ли это, что люди должны простить Мартина Бормана за те преступления, что он совершил?

— Тяжелый вопрос… Я не знаю, готовы ли люди простить моего отца. Но я сам обязан был его простить — ведь без отца и матери я бы не появился на свет. Но никогда не буду одобрять то, что он делал, потому что это чудовищно. На Нюрнбергском процессе его приговорили к смерти, а многие люди и до суда приговорили Бормана в своих душах. Я принимаю этот приговор, но он не разрушает мою любовь к нему — просто как сына к отцу. Мой отец — это мой отец, а рейхсляйтер Борман — нацистский преступник.

— Вы верите в Бога… Как вы думаете, где ваш отец сейчас?

— Вряд ли в раю. Я уверен, что мой отец — в руках Господа, как и все мы. И Бог решает, как поступить с ним. Как именно, я не знаю.

— Что значило тогда для вас быть сыном второго человека в рейхе?

— Никакой роли это не играло. Я был слишком молод, чтобы понять, какую значительную должность при Гитлере занимал мой отец. Моя семья была как в аквариуме, нас ограждали от всего, мы не видели ни издевательств над евреями, ни ужасов концлагерей: Оберзальцбург, где жили члены семей высокопоставленных чиновников Германии, охранялся тройным кольцом войск СС — зоны «А», «B» и «С». Мы жили в зоне «B», и это была довольно простая жизнь — разве что с продуктами не было проблем, как во всей остальной стране. Мартин Борман имел 10 детей, и я запомнил его как строгого отца. Он никогда не давал мне отдыхать в каникулы — посылал работать на ферму, помогать садовнику, косить траву для домашнего скота. В свободное время он любил посадить ораву детей в машину и вывезти на прогулку в лес. Мне это не очень нравилось: отец ходил быстрым шагом, мы за ним не поспевали, уставали и начинали хныкать, а он нас ругал. Я все думаю: почему он был таким суровым с нами и жестоким с другими? Возможно, потому, что его жизнь в молодости тоже была не сахар. Борман убежал из дома в 15 лет, потому что его избивал отчим. На фронт его не взяли, и он работал на фабрике, а в 1917-м стал солдатом и не возвращался домой до 1923 года, пока не узнал, что отчим умер. Может быть, ненависть отца к церкви тоже была из-за отчима — тот был верующим человеком, ставил его коленями на горох и заставлял молиться. В армии Мартин Борман встретил Гитлера. И кто знает, как сложилась бы судьба отца, если бы не издевательства отчима.

— Вам самому приходилось встречаться с Гитлером?

— Да, последний раз — на Рождество 1941 года. Гитлер собрал вокруг себя детей для группового фото — ведь все диктаторы обожают фотографироваться с детьми. Принес какао, пирожные и сладости. Меня присутствие фюрера так поразило, что я даже не смог говорить — рот не открывался. Но это все фальшь — меня уже тогда удивило, что Гитлер не питал никаких чувств к детям и был к ним безразличен. Хотя меня он немного выделял из остальных: я же был его крестником. Кстати, церемония крещения была сложной: Гитлер — католик, а мои родители — протестанты, поэтому по церковным законам ему не позволялось держать ребенка. Он просто присутствовал на церемонии, считаясь крестным отцом, а я был на руках у Ильзы Гесс, жены Рудольфа Гесса.

— Кем был Гитлер для Мартина Бормана?

— В 1943 году я спросил отца: что такое в действительности национал-социализм? Отец ответил коротко: это исполнение желаний фюрера. Может, поэтому он и не верил в Бога, потому что его богом был Адольф Гитлер. В марте 1945-го я написал ему письмо, где спрашивал: мы проиграем войну? Он ответил: даже умирающий лев может нанести лапой смертельный удар. Борман продолжал надеяться на чудо и оставался вместе с Гитлером, хотя даже я в апреле тайком слушал с одноклассниками радио союзников. Нас застал за этим учитель, но ничего не сказал, а остался слушать вместе с нами.

— Может, ваш отец опасался — напиши он правду, что не верит в победу Германии, спецслужбы прочитают письмо и у него возникнут проблемы?..

— Это исключено. Борман был настолько могущественным человеком, что его письма никто не смел читать. А вот свои письма я должен был показывать учителям, и только отец отменил это решение. В общем-то, его все боялись, потому что ему до всего было дело, даже до мелочей. Один раз Борман потребовал для изучения школьное меню, потом посетил столовую, провел расследование и выяснил, что учителя воровали у детей продукты, чтобы продавать их на «черном рынке».

— ВЫ шесть лет работали в церкви в Конго. Страна не из спокойных.

— Конечно, это был не праздник. Но я хотел, чтобы Господь послал мне испытания. Во время гражданской войны меня и других миссионеров повстанцы взяли в заложники и гнали босиком по щебню 14 километров, в кровь избивая хлыстами. Я понял, что это конец, — вот оно, наказание за грехи моего отца. И я молился Богу, чтобы он принял мою душу, сказав себе: «Есть на свете вещи и хуже, чем выстрел в лицо». Три дня мы просидели в болотной жиже, под прицелами автоматов, и теряли сознание от боли. Но пришли тысячи крестьян просить нас отпустить, говоря, что мы «хорошие люди», и нас не расстреляли. Потом случалось еще два раза, что нас похищали и требовали выкуп, но это меня уже не удивило. Жизнь священника — это не отпуск.

— У вас когда-нибудь были проблемы из-за того, что вы сын Бормана?

— Нет, разве что в 1947 году меня по чьему-то доносу на три недели арестовали американцы и подвергли тщательному допросу. Потом выслали в Баварию, запретив находиться в Австрии.

— Геббельс и его жена покончили жизнь самоубийством, отравив своих шестерых детей. Как вы думаете, Борман мог отдать такой приказ относительно своей семьи?

— Тяжело об этом говорить, но… Секретарь отца, который дал мне фальшивые документы 1 мая 1945 года, по сути, спас мне жизнь два раза. Уже через много лет я узнал, что Борман прислал ему радиограмму из горящего Берлина: моя мать должна была поступить, как семья Геббельсов — убить себя и детей, чтобы они не попали в руки союзников. Секретарь не стал передавать этот приказ. Мне никто прямо об этом не говорил, но я все понял.


— У исполнителей иногда бывают муки совести. Но ведь Гитлер, Борман и Гиммлер, отправляя росчерком пера миллионы на смерть, вблизи ее не видели. Стало быть, те, кто приказывал убивать, ночными кошмарами не мучились.

— Это верно, преступления всегда ужасны именно вблизи. Когда Гиммлер, бесчувственный монстр, увидел, как в Прибалтике команда эсэсовцев в овраге убивает женщин и детей, стреляя им в затылок, его стошнило и он потребовал остановить казнь. Я уверен, что после его отъезда людей продолжили убивать, но факт — он оказался не в состоянии вынести такое зрелище. То же самое мне рассказали недавно про американского летчика, разбомбившего деревню в Афганистане: когда ему показали фото трупов погибших от его бомб детей, ему стало плохо. Чудовищно видеть кровь на своих руках.

— Гитлера и Третьего рейха уже давно нет, но нацистские идеи не умирают, они все еще популярны среди молодежи по всему миру. Чем это вызвано?

— Молодежи вообще свойственно создавать себе кумиров, а в нацизме много привлекательного: ух ты, у них красивые черные мундиры, да какие машины, да ночное факельное шествие, да еще и флаги — ооооо! Но, к счастью, увлечение нацизмом проходит, как спичка, — вспыхнет и погаснет. Вы обратили внимание, что тридцатилетних неонацистов очень мало?.. Когда молодые люди взрослеют, они от таких идей отшатываются. У молодежи вообще «плавающие» настроения. Проблема еще в том, что с войны прошло очень много времени и ощущение опасности нацизма притупилось. Подростки начинают сомневаться, что были лагеря смерти: конечно, при нынешней демократии вообще трудно такое представить. Вот почему я читаю лекции в школах и подробно объясняю: ребята, национал-социализм — это совершенно другое, нежели то, что вы думаете!

— Вы молитесь за душу рейхсляйтера Бормана?

— Каждый день. Как и за всех тех, кто погиб из-за него.

— Если бы ваш отец покаялся во всем, что он сделал, Бог мог бы простить его?

— Это уже вопрос к Богу…


«ОДНОЗНАЧНОСТЬ ПРИВЛЕКАЕТ, БЕЗУМИЕ ЗАХВАТЫВАЕТ, ОНО ЗАРАЗИТЕЛЬНО»
Прогулка в Цюрихе или «Семнадцать мгновений весны» в реальности.
Автор Gregory Kataev

Летом 2004 в Цюрихе мне довелось пройтись по чудесной улице Bahnhofstrasse. Она идет от озера к вокзалу. Собственно, само ее название – Вокзальная. Эту прогулку до вокзала и обратно я не забуду никогда. Дело не в красоте этой, с милыми трамвайчиками, уютной улицы богатого западноевропейского города. А в том, кто со мною шёл. Я оказался идущим между двумя пожилыми немцами, друзьями с конца 30-х.

Слева от меня шёл друг нашей семьи, Эрик Пешлер, родившийся в 1922, бывший руководитель Студии док. кино Цюрихского ТВ. Его отец, Альберт, был генералом Вермахта. И не просто генералом, а одним из близких к Гитлеру людей. В 1939 Эрик, прошедший к тому времени не только драму любви к еврейской девушке (вынужденной вместе с семьей уехать из Германии), а слушавший британское радио и ненавидевший нацистов, поссорился с отцом, ушел из дома и уехал из Германии. Он жил в Лондоне, в Париже, в Риме, в Москве, в Цюрихе.
С начала и до середины 60-х (во времена нашей Оттепели) он, уже известный журналист, недолго жил в Советском Союзе и написал книгу «Частная жизнь в СССР», в которой был в том числе и рассказ о моем папе, в то время главном дирижере Гос. оркестра Белоруссии, с которым они познакомились на концерте в Москве. У нас книгу Эрика заклеймили как антисоветскую, на Западе, наоборот – как прокоммунистическую. Бедный Эрик метался между двух огней. Но я отвлёкся. Справа от меня…

Справа от меня – шёл человек, чьё имя натвержено сериалом «Семнадцать мгновений весны». Какое-то время я не мог отделаться от ощущения, будто метафорически нахожусь внутри него. Хотя находился я – внутри иного, документального, но не менее драматического фильма о войне. Рядом со мной шел человек, близко знавший Гитлера, не раз обедавший с ним, лично знавший всю верхушку Третьего рейха. Собственно, сам бывший ее высшей частью. Его имя и фамилия стали нарицательными и были синонимом власти, которая была выше СС. Во всё это было невозможно поверить. Но это было именно так. Этого человека звали…
Мне даже неловко произносить его имя. Настолько оно одиозное.
Его звали Мартин Борман.

Догадываюсь, что вы подумали. Нет, я в своем уме. Конечно, это был не бывший Рейхсляйтер Германии, начальник Партийной канцелярии НСДАП, Рейхсминистр по делам партии, второй человек в Рейхе – это был его старший сын, которого звали так же. Вот некоторые записи нашего разговора (сделанные от руки вечером в номере отеля) на английском, иногда переходившим на французский, с немецкими вставками, которые мне переводил Эрик.

Самым сильным чувством, охватившим меня тогда и, по сути, не покидающим до сих пор, было и есть чувство близости ТОГО времени, близости ТОЙ войны и ТЕХ людей. Всех тех и всего того, что мы знаем по художественным фильмам и по старой черно-белой хронике, своей фактурой создающей как оказалось ложное ощущение давности тех событий и жизни тех людей. Возникло чувство, что всё это было вчера. Разговаривая с Борманом, в основном слушая его, это чувство только усиливалось. Не умственно, а по ощущению. Но возникло оно внезапно, когда, встретившись с ним и уже зная, кто он, я пожал ему руку – всё мгновенно стало недавним.

– Вам приходилось здороваться с Гитлером за руку? – решился аккуратно спросить я.

– Конечно, много раз, – он настороженно посмотрел на меня. – Надеюсь, сейчас это уже не накладывает на меня тень…
– Конечно, нет, – мне стало неловко, – простите за этот инстинктивный вопрос.

Он добродушно улыбнулся. Тем не менее, то, что всего одна ладонь (!) отделяла меня от невообразимого рукопожатия – произвело на меня физически сильное впечатление.

– Гитлер был моим крестным отцом. Можете представить себе моё отношение к этому, учитывая, что позже я долгое время был священником?

– Я даже не могу вообразить себе ваших чувств, – ошеломленно признался я.
Он молча кивнул.

Мартин Борман-младший был врачом, много лет он работал в Африке, был католическим священником, миссионером. Он лечил людей и читал им проповеди, старался морально помогать.

– Много раз мне советовали сменить фамилию. Aber… Но я не считал это правильным. Это моя судьба, мой крест. И я должен его нести. Мой папа был хорошим отцом, заботливым и понимающим. Я люблю его как отца. При этом он, как и все нацистские вожди, был не просто преступником, он был монстром. И если бы он оказался на скамье подсудимых в Нюрнберге, он бы больше заслуживал казни, чем Риббентроп.

– Мартин, – задумавшись над услышанным, произнес я, – как в своем отношении к отцу вам удается разъединять его на «отца» и на «другого»? Как вы сочетаете любовь к нему с таким ясным осуждением его как нацистского преступника и, как вы говорите, монстра?

– Знаете, во-первых, монстры ведь тоже заботятся о своих детях! – он невесело усмехнулся. – А во-вторых, вы просто слишком молоды. Для меня это давно решенный вопрос. Преступления отца, то, что он был одним из тех, кто своей подписью отправлял тысячи людей на смерть, вызывает у меня совершенно однозначное отношение. А то, что он был любящий отец – это касается только меня и моих братьев и сестер.
Что имеет большее значение: мои чувства или гибель миллионов людей? Здесь всё ясно. Когда мы видимся на редких семейных встречах – мы никогда не пьём за его… как это сказать по-английски?.. царствие небесное. Мы пьем только за нашу память о нем как отца и за спасение его души. В которое я не верю.

Какое-то время мы шли молча. Мимо нас негромко проехало несколько машин. Навстречу прозвенел трамвай. Мимо и навстречу шли прохожие. Мне подумалось: как странно – они не представляют, кто этот седой человек, и о чем мы говорим.

– Знаете, – сказал Борман, – всю свою жизнь я пытался искупить немыслимый грех моего отца перед миром. Не думаю, что у меня это получилось. Я не думаю, что это вообще возможно. Настолько… – он вытер повлажневшие глаза. – Но я пытался.

– Вы были не обязаны, – мне хотелось сказать ему что-то доброе. – Сын за отца не отвечает.

– О, нет! – он резко поднял голову. – Еще как отвечает! Морально. И сын за отца, и отец за сына. То, что вы сказали, выдумано для облегчения чувства вины. Мы отвечаем за любого близкого нам человека. Я всегда говорю это в своих проповедях. Просто по факту близости. Даже за друга. И все это чувствуют. Но не все дают себе труд осознать это и сказать вслух.

– Ja-ja, Martin, – вдруг произнес Эрик по-немецки. – du hast absolut recht, – и, посмотрев на меня, потряс рукой в его сторону. – Он абсолютно прав.

– Мы, дети руководителей Третьего рейха, несем свой крест, – продолжал Мартин. – Дочка моих друзей, Катрин Гиммлер, внучка Эрнста, брата Генриха, она историк, политолог, сделала очень много для разоблачения многих бежавших нацистов. Она много ездила по миру. При этом она тоже оставила свою фамилию. Ее исследования о братьях Гиммлерах дают правдивую картину их семьи. Это семья душевных уродов. Знаете, гражданство какой страны она взяла?
– Швейцарии?
– Нет.
– Соединенных Штатов?
– Нет, вы не догадаетесь.
– Ja-ja! – внезапно, выразительно подняв брови, без улыбки сказал Эрик.
– Ну, допустим самое радикальное, – осмелился я, – России!
– Нет!
– Я сдаюсь – искренне признался я.
– Она гражданка Израиля. Ее муж – генерал израильской армии.
На секунду, продолжая неспешно идти, я будто оцепенел.

Ну, знаете! – я хохотнул и чуть не рассмеялся. – Могу себе представить выражение лиц пограничников, когда она въезжает в Израиль, и они видят ее фамилию!

– Это точно! – Мартин не улыбался. – Эту фамилию там знают все. Но она специально ее оставила, чтобы никогда не забывать о прошлом своей семьи.
Я перестал усмехаться и понял, что мой юмор, как ни смешно, не уместен.

– Ja-ja! – с тем же эксцентричным выражением подтвердил Эрик. – Гудрун, дочка Генриха Гиммлера, которая считает его великим и ни в чем не виновным, ненавидит Катрин, ненавидит Мартина, ненавидит меня, она всех нас ненавидит. Ее душа – загадка. – Эрик замолчал и шёл, глядя впереди себя на тротуар.

Нас обогнал стрекочущий велосипедист. Навстречу прошла молодая женщина с маленькой девочкой за руку и с коляской, в которой сидел смешной малыш с удивленным выражением лица. Мы улыбнулись им.

– Мартин, – осмелился спросить я, – простите за вопрос, но… что вам запомнилось больше всего?

– Знаете, я мог бы рассказать, каким Гитлер был вегетарианцем, как у него проходили обеды, как я, будучи подростком, любил его и называл его дядей Адольфом, я ведь был назван двумя именами, в том числе и Адольфом в его честь, но это имя я не использую, как он учил меня рисовать, и как мне это нравилось, но не нравился его крупный нос, когда он наклонялся рядом со мной и объяснял, как класть мазки акварелью, но какой при этом был мягкий и завораживающий его голос. И в каком я был ужасе, когда узнал правду о нем, о моем отце, обо всём… Я мог бы много рассказать. Но всё это не имеет значения.

– Вы не правы, – попытался возразить я, – это имеет значение.
– Нет, – спокойно ответил он, – не имеет. Имеет значение случай, который был уже после войны. Я уже принял сан священника. Но бывают моральные ситуации, на которые даже у священника нет ответа. Это случай, о котором я не раз рассказывал в интервью и на телевидении. Ко мне приходили люди, я слушал их исповеди и старался им помочь, воодушевить их. Как-то ко мне пришел бывший солдат Вермахта.

Он рассказал, что во время восстания в Варшаве он был среди тех, кто зачищал от повстанцев подвалы домов. Из одного подвала внезапно выскочила и побежала маленькая девочка, лет пяти или шести. Но она споткнулась и упала недалеко от него. Он захотел ее поднять и спасти. Но внезапно услышал окрик обер-лейтенанта: «Клаус! Ткни эту тварь штыком!» И он, подчиняясь приказу, проткнул ее штыком в грудь. Она не закричала, а задохнулась. Это были секунды. Задыхаясь, она смотрела не него.

Он понял, что совершил что-то невообразимое. С чем он не сможет жить. Он выхватил штык из ее тела и побежал за обер-лейтенантом, чтобы убить его. Он нашел его через пару минут, лежащим раненым от автоматной очереди из окон. И, вместо должного по инструкции спасения офицера, он несколько раз ударил его штыком.

Его исповедь была через 20 лет после войны. Но с тех пор этот бывший солдат, ставший почтовым служащим, так и не женился и у него не было детей. По его словам, он не мог смотреть в их глаза. И все годы каждый день жил с этим воспоминанием. Он сказал: «Бог не простит меня, я не могу себе представить, что со мной будет за то, что я сделал». Даже как священник я не знал, что ему сказать. Через неделю этот человек повесился. Я боюсь это говорить, но, наверно, он поступил верно. Вероятно, я неправильный священник.

Несколько секунд мы шли молча.
– Нет, – осмелился сказать я, – мне кажется, вы правильный священник.

Борман взглянул на меня почти безнадёжным взглядом, при этом исполненным некой надежды.

– Вы понимаете, – продолжил он, – это не только реальная история, но и метафорическая. Таково большинство людей. Потом они всё поймут. Они и сейчас понимают, но в момент, когда от них зависит жизнь и судьба других людей – они слушаются приказа. Они подчиняются идее. Надо быть цельным человеком и постоянно думать о том, что ты делаешь, и главное, не бояться быть собой, не бояться противостоять приказам, чтобы в критический момент не совершить нечто чудовищное.

– Так, что же, – решился спросить я, – вы считаете, он прощён?
– Да. – Борман с удивлением посмотрел на меня. – Он прощён.
– Каким образом?
– Он не убивал с умыслом. Он сделал это по инерции выполнения приказа. Поэтому он так страдал. Ни Гиммлер, ни Геббельс, ни мой отец – не страдали бы от такой мелочи, как убитая девочка. Неприятная картина, – он сделал упругий жест ладонью по воздуху, – но не причинившая ни физического, ни идейного дискомфорта. Она же была еврейка. Хотя я уверен, – он рукой рассёк воздух перед собой, – что в душе все они понимали, что это противоречит природе, что это преступно, и что им придётся заплатить за это. Я убеждён, что они осознавали это. Этот солдат был нацистом чисто формально. И наказал сам себя. Поэтому он прощен.

– Nein-nein, Martin! – Эрик вдруг снова заговорил по-немецки и мелкими движениями отрицательно закачал головой. – Я не согласен. Простить значит снять событие. Он не может быть прощен. Здесь я согласен с евреями. С верующими иудеями. Наше христианское «прощение», благодаря которому христианство завоевало полмира, всех развратило! Покайся – и будешь прощен! Это лукавство! Не может быть такого. Уверен, иудаизм ближе к истине. Там так: всё, что ты совершил, вне зависимости от твоего раскаяния, навсегда остаётся с тобой. Бейся хоть лбом об стену и уверяй в искренности своего раскаяния – ничего не изменится. Раскаяние важно. Оно определяет тебя в твоем моральном движении. Но оно не снимает события и не снимает твоей вины. А мы, христиане, удобно устроились! Предал, покаялся – и снова как новенький!

– Эрик! – выдохнул Борман с возмущением. – Говорить так огромный грех! Раскаяние – это не просто слова, это осознание и страдание! Страдание души, часто и тела! Человеку необходимо возрождение! Правильно, именно этим христианство завоевало почти весь мир, потому что именно эту уникальную возможность нам дал Господь!
Мартин, покрасневший от эмоций, пригладил свои волосы.

– Видишь, Котя, – Эрик вдруг назвал меня детским прозвищем и, кивнув в сторону Мартина, саркастически произнёс, – господь им дал! Люблю я этих детей!
Эрик с иронией посмотрел на Бормана, тот терпеливо воспринимал его взгляд.

– Он католик, – Эрик снова потряс рукой в сторону Мартина, а затем потыкал указательным пальцем себя в грудь. – А я протестант. По сути практически еврей. Впрочем, я неверующий. Но главное, он младше меня. В юности это было большой разницей. Но и теперь, видишь, он всё еще не дорос до понимания чего-то!
Мартин, сжав губы, будто с сожалением смотрел на него. Эрик чуть склонился в мою сторону, протянул руку позади меня и похлопал Мартина по плечу. Тот улыбнулся. Они почти обнялись за моей спиной.

– Я вам только вот что скажу, – Борман посмотрел на меня. – Никогда не верьте, если кто-то из немцев или не немцев говорит, что он чего-то не понимал. Это ложь. Все всё прекрасно понимали.

– Ja-ja, – Эрик снова затряс рукой перед собой, – здесь он прав!

– Люди врут чтобы выглядеть морально невиновными. – говоря это, Мартин склонил голову набок, став похожим на какого-то библейского персонажа с картин эпохи Возрождения. – Ради чувства собственной невиновности, ради чувства своей правоты, люди врут сами себе и верят в собственную ложь.

Боюсь, что в своей массе, если не в основе, люди не рациональны и не моральны. Им свойственно создавать себе кумиров, – он глубоко вздохнул и продолжил. – И в нацизме, и в сталинизме, и в северо-корейской идеологии, в любой тоталитарной идее много привлекательного. Люди боятся многообразия и сложности жизни. А подобная идеология создаёт впечатление, будто всё объясняет и отвечает на все вопросы. И люди делают вид, что верят в нее. До такой степени, что убеждают в этом сами себя. Это сумасшествие. Но однозначность привлекает, безумие захватывает, оно заразительно

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.

%d такие блоггеры, как: