12.05.2019
Вспоминая Бориса…
С. ДОРЕНКО:
Мне говорят: «Расскажи о своём Немцове».
Оля Данилевич говорит: «Расскажи о своём Немцове».
Лично его знал. Я должен сказать, что я не мог не знать о Немцове все 90-е. Я знал о Немцове. Как бывает у людей хорошо известных, первая личная встреча происходит какая-нибудь сотая встреча. Потому что мы же всё знаем друг о друге. Я выходил из Дома правительства. Забыл, что я там делал. Выхожу, и вижу его. Он стоит у какого-то «Ситроена» небольшого. Простенькая машина. Он стоит, охранники рядом тусят. Он говорит по телефону. Телефоны тогда, будете смеяться, начинались на 974, это были Motorola с антенной.
Немцов был невероятно открытый. Напористый такой, гасящий всех своим юмором. Начинал сразу тебя юмором цеплять, в подмышки пихать пальцами и т.д. Но при этом открытый, и такой нагло-лучезарный, можно сказать. «Ну чего! Меня зовут. Что ты скажешь?!»
А звали его первым вице-премьером. После выборов, после снятия Коржакова, реформаторы пытались как-то свою власть оформить. Власть это что, как?! И Чубайс тогда был главой администрации Кремля. А тут надо заняться экономикой, олигархи решили тогда — Березовский был мотором всего этого дела, зажигал – позвать Борю Немцова, который будет заниматься промышленностью.
Он говорит: «Ну что, соглашаться?»
Я говорю: «Перед тобой выбор исторический, с одной стороны. С другой стороны, губером, как мне кажется, надёжнее. Сидишь и сидишь». А он к тому времени уже шесть лет сидел губернатором в Нижнем Новгороде. Что такое губер? Хозяин. Что может губер? Всё. Не как у вас в Белоруссии – губер ходит с папочкой подмышкой, и ежедневно порот хотя бы по телефону Батькой. А тут губер может вообще всё. Он говорит: «Ну да, вот я думаю». И он побежал в Белый дом, а я пошёл к своей машине, сел и уехал. Вот это первая встреча.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Почему он решил с вами советоваться, если вы не были официально знакомы?
С. ДОРЕНКО:
Он, знал, что его там ждёт Боря Березовский. А я вышел оттуда как раз. Он знал, что я внутри схемы. Это схема была по привлечению молодых реформаторов. Он перекинулся со мной парой слов что я думаю. Мы потом очень быстро перешли на «ты». Это его лёгкость, он был очень лёгкий человек.
Потом надо сказать, что был период, когда я его высаживал из должности точно так же, как мы его сажали на должности. И надо сказать такую поразительную вещь. Когда у меня уже отболело и забылось, у него продолжало болеть. Он много лет подряд говорил мне, что изменив его судьбу, я изменил историю России. Он говорил много раз, много лет. «Серёга, ты понимаешь, что изменил судьбу России?!»
Я говорю: «Чего, в 1999-м?»
Он говорит: «Нет, в 1999-м ты второй раз изменил судьбу России. А в 1997-м, когда ты меня высадил, я же шёл на президента. Всё было решено, папа (Ельцин) был «за», все были «за». Он говорит: «Ты понимаешь, что в 1997 году изменил судьбу России тоже?!» Я говорю: «Я не считал так никогда». Мы их высаживаем из правительства с Чубайсом вместе. И после этого у меня был период, когда я мог с ним подружиться.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Как он мог с вами общаться после этого?!
С. ДОРЕНКО:
Вы не представляете себе каким человеком был Немцов в том смысле, что он вообще не злился никогда. Он не злился. Он просто ловил меня за рукав и говорил: «Старик, ну ты понимаешь, что я должен был стать президентом России? Ты понимаешь какая была бы Россия?!» Я ему говорил: «Боря, ну что у тебя за странные химеры какие-то?!» Потом я мог с ним подружиться, мы перезванивались довольно часто в 2003, в самом начале 2004 года. Я его позвал к себе на дачу.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Он вам когда-нибудь говорил про угрозы?
С. ДОРЕНКО:
Никогда. Мы оба понимали, что если захотят, завалят. Я его встретил у ворот, повёл. У меня были какие-то люди. Может я был в трепетном полу-ПМС состоянии, что мне хотелось какого-то доверительного общения с ним. А он был как обычно такой фанфарон, бонвиван, такой весь гусар, такой невероятно энергичный. Он как бы давит, заходит и занимает всё помещение.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Вы его сажаете, снимаете, при этом хотите доверительных бесед? Тяжело же с вами.
С. ДОРЕНКО:
Сместил я его почти сразу. В 1997 году мы его и сместили. Тот час посадили, тот час и убрали. В 2003 году, уже проходит шесть лет, уже можно забыть 10 раз всё, он был неделикатен, а как-то громко смешлив, громко активен.
Недавно, последний раз, когда он позвонил, перед своим днём рождения, как раз числа 5-6 октября 2014 года. Он сам мне позвонил: «Серёга, я придумал решение на твою задачу!» У нас была задача: астрофизик и профессор МГУ, наш слушатель Владимир Михайлович, он придумал нам задачу как с циркулем найти середину линии при ряде ограничений окружностями. И он мне говорит: «Способов два. Пойдёшь от главных точек А и Б, нарисуешь любые произвольные окружности с радиусом меньше половины прямой, а потом пойдёшь уменьшающимися окружностями, и практически дойдёшь до середины. Это практически даёт решение». А потом он дал ещё одно решение. Он два решения мне дал. Он сидел, целые сутки думал над этими решениями. Он говорит: «Бумага есть? Ручка есть? Записывай, я два решения тебе придумал». Я говорю: «Боря, ты?» «Да, я. Записывай». Он был слушатель «Подъёма». Несмотря на мою иронию, когда я говорил, что Немцов просыпается в 12, и потом отправляется в гимнастический зал, чтобы держать себя в форме, а он был очень в форме. Немцов просыпался не в 12, он просыпался, чтобы слушать «Подъём», и потом решал наши задачи. Ещё интересная вещь. Он часто говорил о маме, которая его пережила. И надо сказать, я соболезную всем его родственникам, но в особенности думаю о том, какая беда обрушилась на его маму. Маме то ли 86, то ли 87. И она, конечно, его страшно любила. Он её всегда в разговоре со мной называл «моя еврейская мама». И в 1997 году, когда мы его высаживали из правительства, он мне звонил по телефону: «Серёг, ты чего творишь?!» Я говорю: «Боря, чего я творю-то?!» «Серёг, моя еврейская мама постоянно про тебя спрашивает, что ты какой-то урод». Я говорю: «Борь, ну я ничего такого не делаю, я вас за дела ругаю вроде». Он говорит: «Ну что мне сказать моей еврейской маме?» «Скажи, что я ради неё буду с тобой чуть полегче». И сейчас я думаю о ней. Эта пожилая женщина пронзительно все эти годы любила. Он хороший её сын, еврейский сын. Он из Сочи, где ярко, где много солнца, где много смеха и радости. Потом он в Нижний Новгород переехал. Я представляю, какое горе на неё обрушилось страшное. Парню 55, но ей-то 86, она его продолжает любить как сыночка.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Слушатели спрашивают будете ли вы на похоронах?
С. ДОРЕНКО:
Я не хороню. Я буду на похоронах в том смысле, я на кухне налью рюмочку и помяну. Я не хороню. Я даже надеюсь отсутствовать на своих собственных похоронах, насколько я не хороню в принципе. Я его называл кудлатым пуделем, — говорит Елена из Кунцево. Да, конечно. Я люблю иногда, к сожалению, это наверное мой изъян, иногда это плохо, Елена, я действительно время от времени прохожусь по внешности. Это плохо, наверное. Какая-то привычка дурацкая. Да, он был кудлатый. А что в этом такого отрицательного? Я не мог с ним дружить, но хотел в 2003 году. У нас не получилось, потому что у нас невероятно разный психотип. Он подавляющий, он подавляет жизнелюбием, нагловатым постоянным смехом. Он был очень яркий человек.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
А вы не подавляете, да?
С. ДОРЕНКО:
А я, как тебе сказать. Я ведь на сцене подавляю, а в жизни я интроверт, я улитка, и невероятно ранимая улитка. А он как раз в жизни тоже продолжал быть ярким бонвиваном, гусаром невероятным, и он подавлял.
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Но подавляете вы оба.
С. ДОРЕНКО:
Вы думаете, что я тоже подавлял?
О. ДАНИЛЕВИЧ:
Конечно.
С. ДОРЕНКО:
Ни в коем случае. Ну, хорошо, значит, это было соревнование подавляющих людей. Но только именно вот такой дерзкий такой гусар смешливый, а я не знаю, не хочу сравнивать. Но с другой стороны, безусловно, мне горько. Потому что Борис Немцов, я не говорю о друзьях, я говорю о людях, которые сопровождают тебя всю жизнь, постоянно с тобой дружа и враждуя одновременно.
Ещё важно, что Борис не держал зла вообще никогда. То есть, ты что-то делаешь против него, но не подлое, и он тебе реально звонит и говорит: «Серёг, ты не прав. Серёг, что сказать моей еврейской маме, что ты несёшь?».
Вот так. Может быть, он не похож был на обидчивых людей. Я бы не позвонил. Если бы кто-то косо в мою сторону посмотрел, delete файл, я его больше не знаю, я его баню со всех соцсетях, баню его в телефонной книге, баню начисто на всю жизнь. Невозможно назад проникнуть. Я не знаю как звать, и знать не желаю.
В общем, вот что я хочу сказать. Мы с Немцовым были люди одного карраса. Он входил в мой каррас. И мне горько, что человек из моего карраса, несмотря на то, что мне обидно, что он говорил о Крыме, мне обидно то, что он говорил о русской армии, по-человечески обидно. Но есть какие-то вещи, похожие на некое родство. Как у тебя брат урод, ты думаешь: «Но он же брат всё равно». И должен сказать, что это не моя инициатива, потому что мне легко ненавидеть людей, мне легко людей вычёркивать. Не давал мне, не разрешал прерывать связь сам Борис, который сам звонил. Звонит: «Серёга, чего».
Я люблю обижаться, а он не умел обижаться. Вот же в чём разница. Я люблю таить обиду.
Я вычёркиваю человека из жизни, а он не умел.
Я его встретил на празднике «Эха Москвы». Была ещё Ирена Лесневская, Лерочка Новодворская. Это 1,5 года назад было у господина Аркацители, в его академии. Я встретил Бориса. Я был с сыном. Он: «Сын у тебя красавец. Дай пять!». Он человек размашисто громкий. Я выходил уже оттуда, сделал круг почёта, со всеми поздоровался, с Лерочкой поздоровался. Лерочка подбежала, а сзади Ирена Лесневская говорит: «Он за Путина». А Лерочка говорит: «Да плевать». Лерочка такая: «Серёжа, привет». Тоже человек, которому было плевать за кого я лично, потому что я симпатизировала мне. И Борис размашистый: «Ну как тут, Серёг, кто тут есть?» Он со мной разговаривал так, как будто мы расстались час назад. Я говорю: «Старик, я прошёл по такому кругу. Всё нормально». «Ну как ты сам? Нормально всё?» Он такой активно дружащий как бы человек был.
В нём была эта искренность ошеломляющего, невероятного напора. Напор был слишком сильный, надо так сказать. Напор был слишком сильный хохота, смеха, активности.
А у нас таких политиков и нет. Но с ним тяжело. Может, он такой южанин по характеру, выковавшийся в Сочи. Потому что если бы он вырос в Петербурге, может быть, он был бы другим. Если бы он вырос в Сыктывкаре, он был бы другим. А вот эта открытость солнечная, сияние, крик «дай пять» — это, конечно, Борис Немцов.
И до конца своих дней, при каждой возможности: «Старик, ты представляешь, что ты сделал?! Ты же не дал мне стать президентом России!». Я говорю: «Борь, ты несерьёзный человек. Зачем это говорить?!»
Это, безусловно, был человек, которого я категорически не смог принять ни политически, ни, честно говоря, эмоционально, потому что его было всегда много. Но которого я точно считаю человеком моего карраса, человеком моего жизненного пути, и вспоминаю с огромной симпатией. Жаль. Это трагедия, это ужасно то, что произошло.
Полностью эфир 28 февраля 2015 года
«Говорит Москва»